Сами богословы были очень невысокого мнения о результатах своего труда. Не потому, конечно, что работали недобросовестно. Просто они лучше, чем кто-либо другой, знали, что изобразить Бога в категориях человеческого разума невозможно в принципе. Нельзя дать определение Тому, Кто шире всяких пределов. Вот как говорил об этом свт. Григорий, которого Церковь почтительно именует Богословом с большой буквы:
“Как никто и никогда не вдыхал в себя всего воздуха, так ни ум не вмещал совершенно, ни голос не обнимал Божией сущности. Напротив, к изображению Бога заимствуя некоторые черты из того, что окрест Бога, составляем мы какое-то неясное и слабое, по частям собранное из того и другого представление”.
Догматы – это сухая статистика, своего рода – подведение итогов интеллектуальных усилий человечества в попытке осмыслить Божественное Откровение.
Один знаменитый скульптор говорил: “Как я делаю скульптуру? Очень просто: беру глыбу мрамора, и – отсекаю все лишнее”. Святые Отцы, создавая догматическое богословие, использовали похожие методы: они отсекали от человеческих представлений о Боге все, что не относилось к Богу. Но, в отличие от скульптора, богословы никогда не дерзали даже предположить, что, отринув все ложные мнения о Боге, они смогут Его изобразить или хотя бы увидеть.
Итак, догмат, безусловно – ограничение. Но ограничивает он не Бога, а пути человеческого разума в познании Бога. Когда человек поднимается в горы, он может попасть под обвал, неосторожно вызвать лавину, наконец, просто сорваться в расщелину на очередном повороте горной тропы. И ограничительный знак, предупреждающий об опасности, может спасти ему жизнь.
Наш разум, восходя к Богу, должен знать допустимые пределы, т.е. видеть ограничительные знаки этого восхождения. Это и есть – догматы. Тропа закончилась, пешего пути вверх больше нет, впереди – пропасть. Как писал К.С. Льюис, “… дальше можно только лететь”.
Чем пахнет одуванчик?
Парадокс возникновения догматического богословия – в том, что Церковь не испытывала внутренней потребности в его создании. Имея живую связь с Богом в Таинствах и молитве, христиане не нуждались в точных рациональных формулировках сущности своей веры.
В этом нет ничего необычного. В жизни много явлений, которые нельзя описать в категориях разума, но это нисколько не мешает нам пользоваться ими. Ну, как можно описать словами вкус абрикоса, например? Или запах одуванчика? Никак. Но это нисколько не мешает нам с удовольствием есть абрикосы, нюхать одуванчики и радоваться.
Христос для христиан – Реальность, к Которой они приобщаются в Таинстве Евхаристии. Именно этот опыт общения с Богом и был главной основой христианства во все времена, но отнюдь не догматические определения.
Святые Отцы прекрасно понимали, по слову свт. Григория, что наш разум может составить лишь какое-то неясное и слабое, по частям собранное из одного и другого представление о Боге. Но почему, имея реальный опыт Богообщения, отцы все же попытались выразить свое живое опытное знание сухим языком догматических формулировок? Этому была одна, но очень серьезная причина – ереси.
Убитая тайна
Что же такое ересь? Это ложное учение о Боге, проповедуемое от лица Церкви. Причем ложь в ереси, как правило, не является осознанной. Это, скорее – богословская ошибка, заблуждение. И догматы появлялись в Церкви именно как исправление ошибок, наделанных еретиками.
Таким образом, о неизреченных предметах веры первыми заговорили создатели ересей. Отцы Церкви просто вынуждены были давать им отпор на предложенном еретиками языке античной философии.
Причина такой последовательности развития догматического богословия вполне понятна: взяться за изъяснение неизъяснимого может лишь тот, для кого – все ясно. Отцы же считали Бытие Божие – неприкосновенной тайной, которой можно лишь поклоняться в благоговейном молчании. Вот как пишет об этом свт. Илларий Пиктавийский:
“Злоба еретиков вынуждает нас совершать вещи недозволенные, выходить на вершины недостижимые, говорить о предметах неизреченных, предпринимать исследования запрещенные. Следовало бы довольствоваться тем, чтобы искренней верой совершать то, что нам предписано, а именно: поклоняться Богу Отцу, почитать с Ним Бога Сына и исполняться Святым Духом. Но вот мы вынуждены пользоваться нашим слабым словом для раскрытия тайн неизреченных. Заблуждения других вынуждают нас самих становиться на опасный путь изъяснения человеческим языком тех тайн, которые следовало бы с благоговейной верой сохранять в глубине наших душ”.
Вера спасает человека там, где кончается знание. Святые Отцы видели непостижимость глубин Божественного Бытия и принимали это как – тайну. Еретики же, напротив, пытались разумом проникнуть в сферы, где человеческий разум оказывается бессилен и превращается в безумие.
“Как никто и никогда не вдыхал в себя всего воздуха, так ни ум не вмещал совершенно, ни голос не обнимал Божией сущности. Напротив, к изображению Бога заимствуя некоторые черты из того, что окрест Бога, составляем мы какое-то неясное и слабое, по частям собранное из того и другого представление”.
Догматы – это сухая статистика, своего рода – подведение итогов интеллектуальных усилий человечества в попытке осмыслить Божественное Откровение.
Один знаменитый скульптор говорил: “Как я делаю скульптуру? Очень просто: беру глыбу мрамора, и – отсекаю все лишнее”. Святые Отцы, создавая догматическое богословие, использовали похожие методы: они отсекали от человеческих представлений о Боге все, что не относилось к Богу. Но, в отличие от скульптора, богословы никогда не дерзали даже предположить, что, отринув все ложные мнения о Боге, они смогут Его изобразить или хотя бы увидеть.
Итак, догмат, безусловно – ограничение. Но ограничивает он не Бога, а пути человеческого разума в познании Бога. Когда человек поднимается в горы, он может попасть под обвал, неосторожно вызвать лавину, наконец, просто сорваться в расщелину на очередном повороте горной тропы. И ограничительный знак, предупреждающий об опасности, может спасти ему жизнь.
Наш разум, восходя к Богу, должен знать допустимые пределы, т.е. видеть ограничительные знаки этого восхождения. Это и есть – догматы. Тропа закончилась, пешего пути вверх больше нет, впереди – пропасть. Как писал К.С. Льюис, “… дальше можно только лететь”.
Чем пахнет одуванчик?
Парадокс возникновения догматического богословия – в том, что Церковь не испытывала внутренней потребности в его создании. Имея живую связь с Богом в Таинствах и молитве, христиане не нуждались в точных рациональных формулировках сущности своей веры.
В этом нет ничего необычного. В жизни много явлений, которые нельзя описать в категориях разума, но это нисколько не мешает нам пользоваться ими. Ну, как можно описать словами вкус абрикоса, например? Или запах одуванчика? Никак. Но это нисколько не мешает нам с удовольствием есть абрикосы, нюхать одуванчики и радоваться.
Христос для христиан – Реальность, к Которой они приобщаются в Таинстве Евхаристии. Именно этот опыт общения с Богом и был главной основой христианства во все времена, но отнюдь не догматические определения.
Святые Отцы прекрасно понимали, по слову свт. Григория, что наш разум может составить лишь какое-то неясное и слабое, по частям собранное из одного и другого представление о Боге. Но почему, имея реальный опыт Богообщения, отцы все же попытались выразить свое живое опытное знание сухим языком догматических формулировок? Этому была одна, но очень серьезная причина – ереси.
Убитая тайна
Что же такое ересь? Это ложное учение о Боге, проповедуемое от лица Церкви. Причем ложь в ереси, как правило, не является осознанной. Это, скорее – богословская ошибка, заблуждение. И догматы появлялись в Церкви именно как исправление ошибок, наделанных еретиками.
Таким образом, о неизреченных предметах веры первыми заговорили создатели ересей. Отцы Церкви просто вынуждены были давать им отпор на предложенном еретиками языке античной философии.
Причина такой последовательности развития догматического богословия вполне понятна: взяться за изъяснение неизъяснимого может лишь тот, для кого – все ясно. Отцы же считали Бытие Божие – неприкосновенной тайной, которой можно лишь поклоняться в благоговейном молчании. Вот как пишет об этом свт. Илларий Пиктавийский:
“Злоба еретиков вынуждает нас совершать вещи недозволенные, выходить на вершины недостижимые, говорить о предметах неизреченных, предпринимать исследования запрещенные. Следовало бы довольствоваться тем, чтобы искренней верой совершать то, что нам предписано, а именно: поклоняться Богу Отцу, почитать с Ним Бога Сына и исполняться Святым Духом. Но вот мы вынуждены пользоваться нашим слабым словом для раскрытия тайн неизреченных. Заблуждения других вынуждают нас самих становиться на опасный путь изъяснения человеческим языком тех тайн, которые следовало бы с благоговейной верой сохранять в глубине наших душ”.
Вера спасает человека там, где кончается знание. Святые Отцы видели непостижимость глубин Божественного Бытия и принимали это как – тайну. Еретики же, напротив, пытались разумом проникнуть в сферы, где человеческий разум оказывается бессилен и превращается в безумие.